Милинский с улицы Истикляль (часть 2)

Продолженние. Начало в прошлом выпуске: часть 1

Это мне или вам, уважаемый читатель, пейзаж показался бы сплошным разливом темноты, а Жорж чувствовал здесь каждый  дюйм босфорского простора. Его можно понять - память бывшего русского офицера, богатого  турецкого бизнесмена, никогда его не подводила. Спросите любого из наших иммигрантов, помнят ли они самые первые минуты встреч с Веной или Римом, Нью-Йорком или Мельбурном, Тель-Авивом или Торонто,  и память даже очень старых людей обязательно «заговорит». Чем суровее были условия переезда человека на другую «планету», тем четче зарубки в нашей памяти, разве не так?

Вот  и Милинского память мгновенно перенесла  в ту жуткую ночь 18 ноября 1920 года, когда более ста кораблей (по сей день никто не знает точно, сколько их там было) сгрудились на рейде, пытаясь найти «пятачок» свободной воды, чтобы бросить якорь. Трещали борта, голосили люди, ревели сирены - это был настоящий ад. На некоторых судах, рассчитанных на пятьсот человек, было до тысячи беженцев... Один Бог, наверное, знал, как выдержал переход через Черное море этот невероятный караван.

Но пути назад не было! Все, даже самые растерянные, знали в те часы только одно:  гражданская война для них закончена и впереди - полная неизвестность.

Офицеру Милинскому было двадцать четыре. Он стоял у правого борта крейсера «Генерал Корнилов» среди плотной толпы таких же потерянных людей, оказавшихся в чужом  краю, не понимавших, что сулит им окружающий пейзаж - по-осеннему  темные, резко очерченные силуэты низких босфорских берегов с горбатыми тенями мечетей. Именно тогда Жорж окреп в своем решении: «...я ушел один и выживать буду только один!».

Рейдовые катера сновали в темноте, доставляя эмигрантов на берег, где их ждали пограничники. Главными там были вовсе не турки, а французы. Чуть позже Милинский с удивлением узнал, что через стамбульский «пропускник» за несколько дней прошло около ста пятидесяти тысяч  русских  беженцев, из которых  тысяч сто были военными, остальные - гражданские... Турецкие пограничники, лениво оглядывая пришельцев с крымской стороны, желали им счастливого пути,- они были уверены, что беглецы из России  не задержатся в Стамбуле и тут же уедут во Францию, чье правительство щедро  оплатило беспримерный в истории человеческих миграций исход такой огромной массы людей из рождающейся в муках страны.  Французское правительство не сомневалось, что оплачивает  пополнение их страны огромной армией дешевых русских чернорабочих...

Приемный пункт, где нога Жоржа впервые ступила на турецкий берег, был  совсем недалеко от того места, где он сейчас сидел в одиночестве.

Подумать только! - тогда, почти полвека назад, этот хорошо одетый, благородный эфенди  (господин) выглядел, как и все остальные - почти беспризорным, ведь и он, как тысячи других,  бежал и оказался на корабле практически без вещей... Беженцы всех сословий не могли себе представить, куда и зачем  плывут,  потому что главным было - оставить за спиной прошлое. А может быть - и будущее?!?  Последний вопрос был самым коварным и мучительным, ответ на него могло  дать только время.

В первые часы на берегу Жоржу  было не до поисков философских  решений: мучительно хотелось есть и спать. Жорж с ужасом глядел на  шевелящуюся  массу растерянных людей и чем больше  вглядывался в  лица товарищей по  жизненному шансу, тем тверже  звучала в душе клятва не сломаться, не погибнуть вот так, сразу, под лавиной чужеземных условностей  и  ощущения абсолютного бессилия перед  житейскими обстоятельствами... Наверное так чувствуют себя люди, попавшие на другую планету, думал он и  продолжал твердить, как молитву, свою наивную клятву.

А еще он  нес с собой  тайну, которую никак не мог открыть никому из плывших с ним в неизвестность людей. В холщовой нижней рубашке у него были накрепко  зашиты шесть старинных  изделий -  два золотых кольца с дорогими камнями, отцовский  браслет с гравировкой «Воину-патриоту России», мамино жемчужное колье и две разные серьги, но с бриллиантами. Это все, что осталось  памятью от его разоренного революцией семейного очага, от самых близких ему людей. Жорж старался никогда не снимать нижнего белья, когда спал в ночлежном доме. Он часто голодал, деньги были страшным дефицитом, потому что не было работы. Да и откуда было взяться работе в городе,  куда в одночасье нагрянула  такая лавина людей, ничего не понимающих ни по-турецки, ни по-гречески...

Жорж предчувствовал, что скоро, очень скоро, ему придется  расстаться с семейными реликвиями, потому что  без  денег ему никак не выжить! Он упорно не желал ехать во Францию,  куда стремились все, с кем он говорил.  Он не понимал, откуда к нему пришло желание остаться в Турции,  почему он вдруг почувствовал  странный, манящий  дух этой  земли.

В середине декабря он, избавившись от случайных попутчиков с «Генерала Корнилова», решил начать новую жизнь. Одиноким волком! Он был, наверное,  похож на нынешних ловцов счастья, каких  полным-полно в каждом казино, - он верил в свою удачу. И - надо же! - удача действительно явилась к нему. И звали удачу Борго. Он был сербом,  неплохо понимавшим по-русски и владевшим чайной на  небольшом базаре в районе Бейоглу, недалеко от пассажа «Сите ле Пера», скопищем мелких лавочек и  кофеен.

Здесь,  у берега, глядя на пляшущие блики в водах вечернего Босфора, Милинский пытался вспомнить,  почему он доверился тогда этому сербу, но память возвращала  другое: ему действительно повезло -   Судьба не только хранила его от чужих и своих злодеев, но еще и послала  этого самого серба  Борго. Жорж  не мог знать и того, почему серб, встречавший в те дни массу других русских  людей,  поверил  именно в него,  что чувствовал Борго, ссужая после года дружбы русскому парню приличные по тому времени деньги. Но именно с помощью своих (вырученных от  продажи драгоценностей) и  одолженных  добросердечным сербом  денег Жорж Милинский стал хозяином цветочной лавочки, притулившейся к стенке кофейни Борго возле улицы Истикляль. Серб учил его и языку, и премудростям нехитрой торговли, он свел Жоржа с  друзьями-торговцами, в чьей среде Милинский быстро стал своим. И даже когда Жорж в конце 30-х годов купил весь пассаж и стал крупным бизнесменом и очень уважаемым человеком, их дружба с Борго не прекращалась, - так платят  за добро настоящие люди!

А потом...  Много босфорской воды  утекло с тех давних пор, но ни разу Милинский не пожалел, что так сложилась его судьба. В тот памятный вечер конца своей  бизнес-карьеры  Жорж  глядел на воду и как будто медитировал, готовя себя к новой, спокойной, обеспеченной жизни.  Хороший дом, любящая  жена-гречанка, понимающая по-русски, две взрослые дочери, живущие со своими семьями  в Англии. Что еще тебе нужно, бродяга Жорж? - спрашивал он себя.

Не ищи, читатель, простого рецепта успеха Милинского. Таких рецептов нет в природе, потому что у каждого - свой путь. Да, ему повезло встретить  правильного человека,  который  помог ему в нужный момент. В иммиграции можно достичь успеха, но куда важнее удержать его. Вот здесь уже  никакое везение не поможет,  все решает только характер или «коэффициент приличия» выживающего или уже живущего человека. Милинскому повезло еще в одном: в молодые годы он понял нечто  исключительно важное -  когда выстраиваешь бизнес  на чужой земле,  главное - не деньги, а... ИМЯ человека.  Никакие деньги не помогут, если вы не сумеете сберечь  ИМЯ. Милинский сумел. И выиграл! Глядя в день сегодняшний, скажу: среди наших иммигрантов многие с деньгами, а вот с ИМЕНАМИ  (что и ведет к устойчивому результату!)  - очень мало.  Жорж Милинский преуспел там, где десятки тысяч людей остались на обочине жизни и успеха, так ничего и не добившись. Это и есть его главная победа - над собой и над обстоятельствами!

Милинский ушел из жизни в  1978 году  - подвело сердце. И я бы никогда не узнал историю  самого первого преуспевшего русского бизнесмена заграницей со времени революции, если бы не знакомство  в Стамбуле с молодым историком Эюпом Йилмазом,  мать которого была племянницей серба Борго. Вот почему историю Жоржа Милинского так хорошо знали в их семье.  Признаюсь, с глубоким волнением я шел по улице Истикляль, когда Эюп впервые вел меня в  «Пассаж Милинского», давно забывший про цветы и ставший местом, где под одной крышей разместилось несколько очень популярных ресторанов. Но в память о бывшем русском владельце  пассажа по сей день  прохожие и посетители видят  над главным входом слова - «Чичек Пассажи», Цветочный пассаж. Вот теперь, похоже, вы, уважаемый читатель, знаете о Милинском  и  ставшей ему домом  улице Истикляль все.

Нет, кажется, не все... Вы не знаете, какие чудесные «русские» пирожные  можно отведать рядом с пассажем в кондитерской  Барни, какие античные редкости можно отыскать в  магазине грека Панайота Йоргиатиса, какие сочные отбивные  шипят на старинной железной печи в кабачке  Аргана...

У меня там есть своя традиция: каждый раз, бывая в Стамбуле, я вечером, накануне  отлета домой, в Нью-Йорк,  обязательно иду на Истикляль, в «Сите де Пера», к Милинскому.  Обычно мы приходим туда с верным приятелем Эюпом, садимся  за столик возле шумного  прохода и заказываем  каждый свое: он - кофе с армуди (рюмочкой) раки, а я - яблочный чай и блины с творожной начинкой. Мы слушаем негромкий говор разноликой толпы и звуки аккордеона. Вот она - настоящая чудная Турция, точнее, турецкий Вавилон, где смешались  в один  клубок десятки культур и языков. Потом, поздним вечером, мы бредем спокойно по самой людной улице двадцатимиллионного Стамбула, Истикляль, той самой улице, где состоялось счастье бывшего русского офицера, сумевшего стать там добропорядочным  турецким бизнесменом. Мы доходим до площади Таксим, я бросаю (тоже по традиции) монетку  в  фонтан возле памятника Ататюрку, и мы расстаемся с Эюпом до следующей встречи.

Утром надо быть в аэропорту, но я еще долго не могу  уснуть - Жорж Милинский и его история возвращают меня к  странным  ощущениям: мне кажется, что это я, а не он  тревожной ноябрьской ночью 1920-го года смотрел с борта «Генерала Корнилова» на чужие,  незнакомые берега, и мне, а не Жоржу Милинскому, придется снова испытать свою судьбу и начать жизнь с самого нуля!..

Фотография Альфреда Тульчинского